Это летопись Великой Отечественной в снимках и строках.

Приносим извинения, страница ещё редактируется. Зайдите чуть позже, чтобы увидеть окончательную версию материала.

Иван Александрович Нарциссов (1913–1986) — мой родной дядя по отцу. У нас общий прадед — Иван Ионович Нарциссов, статский советник, до революции служивший смотрителем Липецкого духовного училища.

С детства знал, что мой дядя прошёл всю Великую Отечественную войну по самому легендарному, просто хрестоматийному маршруту — от Москвы, из-под Ельни, и до Берлина, до самого Рейхстага. Страшная эта дорога затянулась на долгих четыре года.

С «лейкой» и блокнотом

Воевал он в чине капитана и был не просто офицером, а военным фотокорреспондентом. Служба эта была одной из самых опасных. Из сотен кинооператоров, снимавших бои на плёнку, в живых остались единицы. Фотокорреспондентам было не намного легче.

Иван Нарциссов был ранен в самом начале войны, но остался жив. Четыре года на передовой его объектив был нацелен в самое пекло войны. Его родной брат погиб на фронте, а мой отец, по возрасту не попавший на фронт, с 13 лет пошёл служить санитаром в военный госпиталь.

В областном краеведческом музее хранится знаменитый фотоаппарат «лейка», которым военкор Нарциссов сделал сотни снимков. И там же есть ключ от дверного замка одного из кабинетов Рейхстага. Знал ли в 1941 году, в самом начале страшной войны, мой дядя, что ему предстоит не только дойти до самого Берлина, но и побывать в Рейхстаге и взять на память как уникальный сувенир ключ от кабинета, в котором, возможно, бывал Гитлер и наверняка бывали не раз самые ближайшие его сподвижники?

Сейчас «лейка» и ключ — известные экспонаты Липецкого областного краеведческого музея. А фото Ивана Нарциссова вошли в золотой фонд фотографий периода Великой Отечественной войны. Сотни фотографий военного периода работы Ивана Нарциссова в своё время были опубликованы в газетах, и не только в окопных фронтовых многотиражках, но и в центральных. Десятки его фото выходили в свет уже после войны в самых авторитетных изданиях и наверняка будут выходить снова.

А ещё есть дневники Ивана Александровича. Всё это свидетельство от первого лица.

1941-й. Война

«Я находился в командировке в городе Ашхабаде. Было много хлопот, связанных с назначением на службу в солдатскую газету, — редакция газеты только что организовалась. Я шёл по одной из тихих улиц. Вдруг метрах в пяти от меня с шумом распахивается дверь дома и на крыльцо выбегает взволнованная чем-то женщина. Увидев человека в военной форме, кинулась ко мне с вопросом: «Что?! Война началась?!« — „Где, какая война?“ Женщина не ответила, не остановилась, кинулась в соседний дом. И тут только я в полной мере осознал смысл того, о чём она говорила. Вечером того же дня у меня состоялась встреча с братом Николаем, комсомольцем, — он служил в армии в Ашхабаде, а до этого был токарем на липецком заводе „Свободный сокол“. То была последняя наша встреча: брат погиб в боях за Родину. …Через неделю наше соединение выехало на фронт».

«…Фотографировать мне приходилось в любых условиях, при любой погоде: на марш-броске, при вражеском обстреле. Запомнился такой случай. Надо было срочно сфотографировать несколько человек из одной части для кандидатских билетов. Фотографировал людей около куста. Вдруг прилетела мина — легла в стороне. Вторая чуть ближе от нашей траншеи. Очередной солдат, который встал для позирования, не боялся обстрела. Я хотел навести для съёмки фотоаппарат, но тут ребята крикнули:

— В укрытие!

И буквально столкнули нас в траншею. А через две-три секунды раздался оглушительный взрыв, на шинели посыпались комья земли. Все живы. Никого не задело. Поднялись из траншеи заканчивать фотосъёмку. Но где же куст?! От него даже веточки не осталось, только воронка на его месте. Не прояви ребята решительности в тот момент, не было бы этих строк…»

1941-й. Боевое крещение

«…Под Ельней я получил своё боевое крещение. Здесь же, на передовой, и был ранен разорвавшейся бомбой. В полевом санбате хирург вынул из тела несколько осколков, меня отправили в тыловой госпиталь. В дороге, в санитарной машине, я решил: в госпиталь не поеду. И вернулся в редакцию. О ранении никому не сказал, лёг на землю под дерево, укрылся, как мог, шинелью и сразу же впал в дремотное, свинцовое состояние. Видимо, я стонал. Ко мне подошёл мой друг комсомолец Орлов, наклонился надо мной и озабоченно спросил:

— Ты что, Ваня, ранен?

Так в редакции узнали, что я получил ранение. Конечно, нашлось дело и раненому, чему я был очень рад, а лечил меня уже штабной фельдшер. От этого первого ранения два осколка остались и сегодня…»

1944-й. Бои за Белоруссию

«…Едва закончился бой в одном селе, первыми из укрытий выбежали дети. Группа ребятишек побежала ко мне. Все в заношенных рубашонках из домотканого полотна, и у каждого на груди на верёвочке висит кусок фанеры величиной в два пальца. А на бирках чёрной краской намалёваны крупно двузначные цифры.

— Зачем это? Кто одел на вас? — спросил я.

Посыпались ответы:

— Полицаи проклятые! Боялись помощи от нас партизанам.

— Мой брат Вася носить не стал, за это его расстреляли у нас на глазах.

— Мой сосед Серёжа потерял бирку. Били, умер от побоев.

— Из села мы не имели права выходить…

Остро почувствовал я, как страшно много пережили дети за время фашистской оккупации. Я снял с младшего мальчика бирку, с гневом разломил её и швырнул в яму. Дети необычайно оживились, стали срывать с себя фанерки, швырять их…»

1945-й. На подступах к Берлину

«…В одном из немецких городов я стал невольным свидетелем ужасной сцены. Зайдя со своими товарищами в квартиру одноэтажного дома, увидел залитый кровью пол, а в кроватках — пятерых мёртвых детей. Молодая женщина, лет тридцати, тоже лежала мёртвой в своей постели.

В углу комнаты стояла седая женщина. Несчастье оказалось связанным с приходом накануне в дом гитлеровских активистов. Настраивая немцев на деятельное сопротивление Советской армии, гитлеровцы запугивали немецких женщин: „Если русские войдут в город, они будут вас мучить, пытать…“ Старуха поверила мерзавцам и своими руками ночью умертвила всю семью. Лишить жизни себя уже не хватило сил. А когда мы вошли в город и не стали, вопреки её ожиданиям, зверствовать, старуха поняла, что натворила. Но было уже поздно…»

«Мне и моим товарищам было ясно: фашисты, эти „примерные семьянины“, проигрывая войну, не пощадили своих жён и детей. Они запугали их всеми способами, которые на тот момент имелись в их распоряжении. Мирное население Германии ждало от русских солдат немыслимых зверств. Однажды в Берлине в развалинах одного из домов я обнаружил маленького мальчика. Полностью обессиленный, он сидел, спрятавшись за кирпичами и досками. Я пытался достать его оттуда, но это было бесполезно, ребёнок словно окаменел и при этом страшно щёлкал зубами, показывая, что будет обороняться до конца.

Тогда я достал из сумки кусок хлеба и положил перед мальчиком. Он замер, не сводя глаз с угощения, но остался неподвижным. Я положил хлеб мальчику на плечо. Тот стряхнул его. Я отломил кусочек и попытался засунуть ребёнку в рот. Он отчаянно замотал головой — думал, что хлеб отравлен! Эта мысль пронзила меня. И тогда я откусил от хлеба сам. Лишь когда мальчик до конца понял, что я предлагаю ему добро, то схватил хлеб и съел его с ужасной жадностью…»

Май 1945-го: Победа!

«2 мая 1945 года — дата, которая навсегда вошла в историю Великой Отечественной войны: Берлин капитулировал. Поверженный город лежал в развалинах. Над куполом Рейхстага развевалось Знамя Победы.

5 мая. М. Светлов, литературный сотрудник нашей газеты Л. Романчик и я в составе группы офицеров штаба нашего танкового корпуса поехали в район Рейхстага. Бранденбургские ворота были сплошь исклёваны осколками снарядов и бомб. Серое большое здание — Рейхстаг — тоже было повреждено. Все проёмы окон заложены кирпичом, оставались лишь небольшие отверстия — фашисты использовали их как амбразуры во время боя. Купол из металлических ферм был без стёкол.

Войдя вовнутрь, мы сразу соприкоснулись с гулкой тишиной. Гулял вовсю сквозняк, поднимая вихри канцелярских бумаг, что-то ещё горело, дымилось, пахло гарью. Мы со Светловым поднимались на этажи по разбитой лестнице.

Каждый, кто посещал Рейхстаг, расписывался на внешних стенах и колоннах. Наши люди оставляли надписи суровые, полные ненависти к врагу и горячей любви и преданности матери-Родине.

Чем расписывались? Кто что имел под рукой: мелом, штыком, ножом, углём, осколком снаряда… Мы встали на выступы стены, чтобы расписаться».

Текст: Алексей Нарциссов
Фото из архива семьи Нарциссовых и ОКУ «ГАЛО»