«Черно…быль» (16+).

26 апреля 1986 года навсегда останется чёрной датой для нашей страны. На четвёртом энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС) произошла авария. В результате взрыва реактора радиоактивное загрязнение затронуло территории Украины, Беларуси, России и ряда европейских стран. В ликвидации аварии участвовали, по одним данным, от 526 тысяч до 800 тысяч человек, среди них более 2 000 липчан. Основные работы в зоне аварии провели в 1986–1987 годах. Но ликвидация после этого длилась ещё несколько лет. В этом номере мы опубликуем отрывки из воспоминаний Александра Крамера, который работал в зоне аварии в 1988 году.

Александр Крамер
Родился в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. Участвовал в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС. В 1998 году переехал с семьёй в Германию. Публикуется в периодических изданиях России, Канады, Германии, США.

Черно… быль

Все мы и жертвы, и участники, и свидетели.
Валентин Гафт (из телепередачи)

Я сразу должен предупредить, что никаких документов, подтверждающих написанное, у меня нет. Я надеюсь только, что найдутся те, кто, в случае необходимости, сможет и захочет подтвердить написанное мною. Итак…

1

Время действия — апрель—июль 1988 года. Место действия — жилая (окрестности села Ораное) и рабочая (30-километровая) зоны ВЧ 34003 КВО1.
Но сначала повестка. Вечером, после работы, она обнаружилась в почтовом ящике. Предписано: явиться на следующий день к 9:00.
Являюсь. Дальше всё происходит в темпе Чаплиновских фильмов. Убыть немедленно.
Медкомиссия — тут же, в подвале. «Челюсти есть?.. Нет?.. Годен!..», «Падучей страдаете?.. Нет?.. Годен!..»
Вопросы не плод больной фантазии, настоящие. Но тон, которым их задавали врачи, не оставлял никаких сомнений в абсолютной формальности происходящего. Не формальным был только анализ крови, а он, как вы знаете, нормальный практически у всех. И потому годны были все. По определению. Уже потом, в части, я столкнулся с солдатом-сердечником, которого так и не отпустили, несмотря на приступы, пока он не выслужил свой срок. От шахтёров из Донбасса я узнал, что им вообще не понадобились никакие медкомиссии и прочая ерунда.
Итак, годен! Проездные документы в зубы, вечером — на вокзал. Билетов, как водится, нет. Иду, как сказано, к коменданту. Комендант — сама любезность. Уже через 20 минут я обладатель чудесного билета: фирменный поезд, купе, нижнее место.

Утро. Киев. Вокзал. Здесь нас собирают, сажают в кузов тентованного грузовика, и мы едем почему-то совершенно в другую от Чернобыля сторону — в Белую Церковь, на вещевой склад, обмундировываться. Обмундированных сажают в «Икарус» и долго везут кружными путями, подальше от Киева, в Иванковский район, в окрестности села Ораное. На «сортировку».
20:00. Пункт распределения. Выкрикивают мою фамилию, и мы (нас человек 8–10) идём за провожатым в жилую зону. Молчим. Всё: свершилось. Страха нет. Просто немного тревожно.
21:00. Темно. В штабе горит свет, и перед штабом небольшая кучка офицеров в ВСО — так называлась форма, которую нам выдавали.
«Офицеры есть?» — спрашивают они нервной скороговоркой.
«Есть», — говорю я (на мне уже ВСО, но погоны ещё в чемодане).
«Есть, — возвращается ко мне радостно-тревожное эхо. — К кому?»
«К Калгину», — называю я фамилию, вписанную в мобпредписание и вхожу в штаб, куда за мной врывается несколько офицеров в ВСО.
Оказывается, что этот самый Калгин, на чью замену я прибыл, уже убыл каким-то чудом. И теперь у тех, кто набрал свою «дозу» (я потом объясню кавычки), есть возможность уехать, не дожидаясь замены. Возникает недолгий спор; наконец, всё решено. Счастливчик, которому меня отдали, чуть не на руках несёт меня в офицерский вагончик моей будущей роты. «Спать будешь здесь», — говорит он и показывает койку на втором этаже. «С неё все сменяются вовремя», — чуть не подпрыгивает старлей и улыбается улыбкой нобелевского лауреата. Мне пока всё это не понять. Понимание придёт позже. А сейчас просто любопытно, и я радуюсь вместе с незнакомым старлеем.
А потом мы сидим впятером (я и четверо жителей вагончика), пьём запрещённую водку и закусываем моим сухим пайком — сосисочным фаршем. Пьём за здоровье и за отъезд. За скорый отъезд.

2.

Ну, раз уж речь зашла о замене, дозе и сроках, то давайте я с этого и начну. Я надеюсь, никому не нужно объяснять, почему срок службы ликвидатора измерялся дозой облучения. Но, к сожалению, мне придётся вам объяснить, чем производились измерения. Это вы по наивности полагаете, что доза облучения, а в просторечье «доза», измеряется дозиметром. В реальных условиях она измерялась инструкцией. Всё дело в том, что, по замыслу организаторов, каждый человек, призванный для ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, должен был отслужить определённый срок (именно отслужить определённый срок, а не проделать определённую работу) и получить за этот срок не более определённой, установленной на данный отрезок времени дозы. В 1986 году это было, кажется, 25 бэр2, в 1987-м — 10 бэр, к моему приезду — 5 бэр. И никто, ни при каких условиях не смел перешагнуть через установленный рубеж. С «дозой» понятно. А вот как её, заранее определённую, увязать с заранее определённым сроком? Ну, поскольку вы были советскими людьми, то, я думаю, вы уже догадались. Конечно, нужно разделить предельную дозу на желаемый срок и вывести предельную суточную дозу; и ни при каких условиях выше этого предела не писать. И не писали!

Именно поэтому я слово «доза» в первый раз взял в кавычки, как и буду поступать в дальнейшем. Да, нам выдавали дозиметры, и доза облучения должна была измеряться ими. Но не измерялась. На самом деле происходило это так. Каждый раз, уезжая в зону, мы брали с собой слепопоказывающий дозиметр, то есть его показания сами посмотреть не могли. Каждый день вечером все, кто ездил и кто не ездил в зону, должны были зайти в штаб к секретчику и сдать свой дозиметр для снятия показаний суточной дозы на специальном приборе. Именно эти показания затем должны были бы быть вписаны в книгу регистрации. В действительности показания вашего дозиметра никого не интересовали. Все знали, что за поездку в определённую часть зоны запишут столько-то и что никто на показания дозиметра внимания обращать не станет. Поэтому ровно через две недели по приезде я вообще перестал сдавать свой дозиметр на контроль.

Мало того, суточную дозу могли неожиданно урезать, как было через две недели после моего приезда. Означало это, что с завтрашнего дня на той же самой промплощадке будут писать, допустим, на треть меньше, хотя со вчерашнего дня на этом месте ровно ничего не изменилось. А это грозило либо удлинением срока, либо необходимостью более плотно ездить в зону.

3 1

Офицеры жили в вагончиках на четверых. Солдаты — в армейских палатках на умопомрачительное количество человек. Лагерь располагался в лесу, вблизи болотца. Летом душили комары, весной и осенью было сыро, зимой холодно, так как «дракон» (печка на солярке) не при любом морозе обогревал одинаково.

Кроме того, я должен вам напомнить, что солдатам и офицерам, призванным на ликвидацию, было от 30 до 45 лет, не мальчики уже.

Кстати, о профессиональном составе ликвидаторов: я технолог-металлист, со мной в домике жили шахтёр и металлург, моими приятелями там были строитель и юрист. А совсем недавно я встретил художника, призванного в тот же рембат в 1987 году.

Батальон наш назывался ремонтным. Мы должны были ремонтировать технику, которая обслуживала зону: автомобили, бульдозеры, военно-инженерную технику и т. д. Должны были, но…

У нас в батальоне было несколько передвижных мастерских, где стояли станочки: токарный, сверлильный, точильце… На этих станочках умельцы лихо делали ножички, которые, как в ножны, ввинчивались в футляр от дозиметра. Ножички делали из износившихся клапанов автомобильных двигателей. Ничего, что некоторые из них слегка светились, то есть излучали, зато это была шикарная чернобыльская валюта, ходившая по всей зоне и имевшая стабильный спрос. С этой валютой можно было подкатиться к ротному и плотненько поездить в зону, к начвещу — сменить сапоги на ботинки, получить новое ВСО, ну и мало ли ещё чего… Правда, потом эти ножички уезжали на гражданку.

4

В зону мы приезжали следующим образом: сначала подъезжали к границе 30-километровой зоны — село Дитятки, где распологался пункт санитарной обработки — ПУСО-1, здесь солдаты переодевались: «чистую» одежду и сапоги меняли на «грязное» — рабочее ВСО и «грязные» сапоги (офицерам переодеваться не полагалось, даже сапог не меняли, а ведь земля была одинаковая для всех), а на обратном пути мылись и переодевались снова в то, что оставили; затем ехали на ПУСО-2, где меняли «чистые» машины на «грязные» и уже оттуда ехали на рабочее место — одну из промплощадок возле АЭС.

Наша промплощадка находилась в нескольких километрах от 4-го блока, в пяти шагах от знаменитой сосны-обелиска.

Обедаем прямо в зоне, под самой трубой первого блока.
Часто во время обеда происходит выброс, но внимания на это никто не обращает. Раздаётся хлопок, те, кто ждёт своей очереди на улице, видят, как над трубой вспыхивает красивое белое облачко, и всё становится, как и прежде.

Обедали мы в АБК3, в огромном зале, куда напихивали все части, работавшие в этот день в зоне. Перед зданием АБК вся земля засыпана песком. Перед дверью — мелкий поддон с марганцовкой — для мытья сапог. В обеденном зале пыль и грязь, толковище и гул…

Однажды (я уже отслужил полсрока) нагрянула на обед в зону какая-то медицинская комиссия. Ну и бушевал же майор-медик по поводу обедов под трубой, грязи и прочих зонных прелестей. С тех пор мы стали ездить обедать домой, в батальон, и больше уже после этого на площадку не возвращались.

Кстати, понятие «фон» тоже было весьма условным. Например, поскольку офицеров не переодевали, они приносили «грязь» в жилую зону. Периодически «засвечивались» — то есть радиометр радиацию выше предельно допустимой показывал — одеяла в вагончиках, сапоги и пилотки… Дорожка мимо офицерских вагончиков в штаб была выложена из железобетонных плит, железные скобы которых тоже слегка «светились», а мы по ним топали сто раз в день.

6

Замена. Если б вы знали, какое сладкое и какое изматывающее это слово. Это вам только кажется, что никаких проблем здесь быть не может. Они были даже у солдат, которых меняли партия на партию, баш на баш.

А вот с офицерами выходило сложнее. После того как вы набирали допустимое в данный момент число бэр, из части в ваш родной военкомат посылали требование на замену, и сменить вас мог только персональный сменщик. Вот почему так радовался тот, кого сменил я. Ведь как повезло! Сменщика ждать не надо! А сменщиков-то воровали! Да, на сортировке. Кто пошустрее да поудачливее мог увести сменщика — и поминай как звали. А обворованному — ох, не позавидуешь! В зону он ездить переставал. Уехать не мог. Тынялся целыми днями по жилой зоне. Я прослонялся так в ожидании замены две недели, через день заступая на сутки в наряд на КПП жилой зоны. Но две недели — это не срок. При мне одному прапорщику полтора месяца не шла замена.

8

Ну вот, пожалуй, и всё. Осталось рассказать вам про отъезд. Я вышел за ворота жилой зоны и только тут понял, что вернуться домой будет совсем не просто. Обратный путь лежал опять через Белую Церковь, где я должен был сдать обмундирование. Оставить его в части и не гонять людей в противоположный от Киева конец — ну никак нельзя было.

А в Киеве на вокзале дым стоял коромыслом. Билетов не было и не предвиделось. В залах ожидания ни сесть, ни лечь! Чернобыльцы разных округов (сибиряки, москвичи, прибалты…) волна за волной накатывали на коменданта, и воздух загустевал от отборного мата.

Наконец к ночи на нашем направлении образовалась ударная группа, которая вломилась к коменданту и со зверскими рожами предъявила ультиматум. Комендант куда-то скрылся на полчаса и, когда появился, сказал, что к ближайшему поезду прицепят общий вагон и посадят максимальное количество дембелей.

Так и было. Посадили. Максимальное количество. Мы просто сидели друг на друге. Даже на третью, багажную, полку забирались по двое.
Но бог мой, какое же это было счастье! Мы ехали! Домой!

1 ВЧ 34003 КВО — войсковая часть 34003 Киевского военного округа
2 Бэр — биологический эквивалент рентгена
3 АБК — административно-бытовой корпус

Вкладка «Литературный автограф» (16+)

Редактор: Горяйнова Н.В.
Художественный редактор:Хитрова Д.М.
Корректор: Манаенкова Е.С.
Иллюстрация: ИИ

E-MAIL: GAZETA1N@YANDEX.RU.
По вопросам размещения ваших материалов: тел.: 285-972, GAZETA1N@YANDEX.RU