Начало было опубликовано в газете от 20 октября.

…Было дело, захватили мы в плен фрица, расфуфыренный весь, и полная папка бумаг при нём, не на нашем языке написанных. Командир мне тут же:

— Бери бумаги, беги в штаб, там у них в селе есть учитель нерусских языков, переведёт.

Показали мне, где учитель сидит. Захожу, а там девчонка лет двадцати с рыжими кудрями, выбивающимися из-под косы, и большими зелёными глазами. Она мне «здрасте да пожалуйста», «с чем пожаловали?», а я словно онемел, мычу ей в ответ и папку протягиваю трясущимися руками. А она как будто не замечает, говорит:

— Посидите в коридоре, я скоро.

Через полчаса выносит, мол, всё готово. Я тут, сам не пойму, откуда храбрость взялась, спрашиваю:

— Вы же учитель?

— Допустим.

— Научите меня немецкому языку.

— А зачем вам?

— Сам хочу разбираться в том, что враги наши говорят.

— Ну, хорошо, — улыбнулась она, — только вы и по-русски-то плохо изъясняетесь, сложно будет. Приходите завтра в десять часов, начнём занятия.

Я угукнул, развернулся и пошёл на деревянных ногах к выходу, а она так и осталась стоять с папкой в руках.

— Вы папку забыли! — шумнула она мне вслед.

Я резко схватил папку и помчался прочь. Прибежал в роту, а там сразу в лоб:

— Чего, влюбился, что ли? — спрашивает меня дед Василий.

— А как ты догадался?

— Да я сам с такой же рожей ходил, когда свою Нинку впервые увидел.

— С какой такой?

— С красной!

И все задорно рассмеялись. Я швырнул им папку и пошёл к колодцу остужаться. Вот так я стал учить немецкий язык. Правда, в школе я его уже учил, но не очень он мне и давался.

А тут совсем перестал, родной русский, и тот с нею забудешь. Я два слова связать не мог ни на каком языке, пока не набрался храбрости и не признался учительнице в своей к ней симпатии. Думал, сразу от ворот поворот получу, а сложилось всё иначе. В тот вечер мы долго не могли расстаться и наговориться, я немного рассказал о себе, и она — о себе тоже. Решили, как только война закончится, сразу поженимся. Вот как-то так!

На следующий день меня отправили в тыл врага, разведка — она такая! Мы без потерь выполнили задание и уже возвращались по полю небольшими перебежками, как я неожиданно услышал, будто меня мама кличет:

— Сынок, Андрюша. Иди сюда.

Я рванул на её голос, и вдруг сзади меня бабахнуло. В голове — страшный гул, а в ноге — жуткая боль. Вижу, Пётр наклонился надо мной и что-то говорит, а разобрать не могу, не слышу совсем. Снова взрыв и темнота…

***

Когда я очнулся, смотрю, вокруг белым-бело, думал, всё, помер совсем. Хотел приподняться, а тело будто свинцом налито и нога огнём горит. Сразу медсестра подбежала.

— Очнулись, это хорошо, — сказала она сухо. — Вам вставать ещё рано, контузия у вас и ранение в ногу.

Она подложила подушку мне под спину и протянула стакан воды. И тут же скрылась из виду, где-то рядом застонали и позвали её по имени. Я даже не успел спросить, как её зовут, в голове ещё звон стоял. Мне с трудом удалось донести стакан до рта, обхватив его двумя ладонями, однако вода придала моему уму немного ясности. Я сразу запереживал за товарищей и за Петра. Как они там? Не погибли? И как я сам оказался здесь?

Потом к моей кровати подошёл врач и сообщил, что мою ногу чудом удалось спасти. Только, наверно, хромать теперь буду. А принёс меня, дескать, на руках очень грязный мужчина, они его тут же помыли и с трудом уложили спать. Мне так жалко себя стало, я закрыл лицо руками и расплакался, как мальчишка. Вдруг койка сильно прогнулась и заскрипела.

— Чего раскис? — услышал я голос Петра. — Живой же, вон даже нога осталась на месте.

Я убрал ладони с лица.

— И ты живой?

— Сильно, видно, тебя контузило, раз такое спрашиваешь. Все живы, не переживай. Ты, правда, волею случая уцелел. Давай не кисни, приду ещё.

Я еле открыл рот, чтобы попросить об одном одолжении, но Пётр меня опередил:

— Передам твоей Танечке, как ты её любишь. Не переживай, скоро свидитесь.

В госпитале я находился целую вечность. Мне было стыдно, что я жалел себя, когда столько ребят вокруг без ног и рук остались. Были даже такие, кто ослеп или оглох. Неправильно жалеть себя, когда такая война вокруг. Мы всей больницей по вечерам сидели затаив дыхание и слушали по радио сводки о военных действиях. И вот в один из таких вечеров передали, что советские войска перешли в наступление. Мы сразу стали немного здоровее от таких новостей и радостно закричали «ура!».

С каждым днём наши войска захватывали всё больше и больше вражеской территории, и я больше не мог стерпеть, что они там без меня воюют. Чувствовал я себя отлично, и мне очень хотелось разделить победу над врагом со своими боевыми товарищами. Но врач всё твердил: «Ещё чуть-чуть, и всё заживёт». Ну как тут дальше было выдержать, и я сбежал к своим однополчанам. С трудом добрался до старой дислокации нашей роты, но там никого не оказалось. От деревни, где жила моя Танечка, остались одни головешки, однако добрые люди сказали, что жителей успели эвакуировать, так что была надежда, что она жива.

Я всё-таки нашёл своих сослуживцев, но командир меня очень сильно отругал. Из-за того что я сбежал, путаница с документами вышла. Хотел даже меня обратно отправить, но я его упросил не делать этого, да и Пётр с дедом Василием за меня вступились. Как же без меня вдруг победа случится?!

Вокруг шла всё та же война, только как-то на душе веселей стало. Быстро летел день за днём, и вот мы уже дошли до Берлина. Как и везде — одни развалины! И тут вдруг сообщают, что мы победили. Сначала я даже не поверил, когда Пётр поднял меня, как кутёнка, и обнял. Вокруг все кричали «ура!» и радовались. Мы долго не могли уснуть в ту ночь, плакали и смеялись, вспоминая погибших друзей и разные курьёзные случаи…

— Мам, твой сын вернулся с победой! — закричал я, входя в дом. Но мамы в доме не было. Я поставил чемодан на пол и положил на стол фуражку. Потянулся за графином с водой и увидел на столе жёлтый листок бумаги, где было написано, что я погиб. Как же так? И что теперь с мамой?

Заскрипела дверь, я обернулся и увидел, как мама выпустила из рук бидон с молоком. Он с железным грохотом упал на пол, а молоко растеклось ей под ноги. Я подбежал и обнял её так крепко, как только смог.

— Мам, я живой!

— Я знаю, сынок, ты же обещал. Мы не поверили, что ты можешь вот так нас бросить.

— Кто это мы? — удивился я.

— Я и невеста твоя. Она к нам приехала, когда их деревню немцы сожгли. Она же сирота, зато теперь у меня дочка есть.

Облокотившись о косяк двери, на нас смотрела своими изумрудными глазами моя Татьяна. Я подошёл к ней и трясущими руками, обхватив её заплаканное лицо, крепко прижал к себе. Долго мы тогда так стояли, пока все слёзы не вылились и не высохли.

Много раз уходил я из родительского дома, но обязательно возвращался обратно. Жизнь шла своим чередом, всё постепенно становилось на свои места. И куда бы ни заносила меня судьба, дома всегда ждали мои родные люди. А это многого стоит…

***

Я очнулся в огромной воронке. Всё тело простреливала жуткая боль и концентрировалась в ноге, из рваного сапога сочилась кровь. Сняв с себя ремень, я затянул её чуть ниже колена. Еле-еле выкарабкавшись из ямы, я увидел своих товарищей, лежавших недвижимыми на земле. Подползая к каждому, я пытался обнаружить в них жизнь, но они все были мертвы. Даже Пётр! Обняв его голову, я положил её себе на колени и попросил открыть глаза. Но этого так и не случилось.

Не знаю, сколько я так просидел, но внезапно послышались голоса, и я снова прилёг. На моё счастье, это были наши солдаты, отправленные на поиски пропавших. Меня поместили в госпиталь, а я так и не смог поверить, что это был сон, похожий на явь. Ногу удалось спасти, то есть она была, но выглядела как костяная, так как мяса на ней почти не осталось.

Я лежал на койке, меня колотило и кидало то в жар, то в холод. В голове не укладывалась мысль, что его больше нет. Закрыв лицо ладонями, я зарыдал, крик отчаянья застрял комом в горле. Была ночь, и никто не видел моей беды. Вдруг койка прогнулась и заскрипела.

— Ну, чего раскис? — услышал я до боли знакомый голос. Через мгновение мои руки самопроизвольно опустились. — Живой ведь. Даже ногу удалось спасти.

— И ты живой?

— Нет, брат, это тебя просто сильно контузило. Я теперь вон где-то там, — он поднял палец вверх, — правда, не пойму где. Но знаешь, там сын меня ждал, строго- настрого ему запретил за мной, а он сбежал, его прям сразу в самом начале, так что дома одни девки остались. Ты уж узнай после войны, не пропали они там без нас?

— Хорошо, — пообещал я.

— Пойду, наверно, береги себя и обо мне не забывай.

Он встал с кровати, пружинки жалобно заскрипели, и пошёл куда-то, растворяясь в темноте.

— Не уходи! — крикнул я ему вслед.

Дверь в палате отворилась, и со свечой в руке зашла медсестра.

— Сон приснился страшный?

— Да, — тихо сказал я.

— Терпи, они здесь всем снятся…

Дни тянулись вязкой смолой, уже не было понятно, когда день, когда ночь. Вокруг было много солдат. У кого не было руки или ноги, кто-то не видел или не слышал. Очень много. Стоны и крики доносились отовсюду. Не только меня покалечила эта война. Назад мне уже не вернуться, какой из меня разведчик с костылём. Сводки по радио сообщали, что наши перешли в наступление и наконец-то захватили территории врага.

Как только меня выписали, я сразу отправился в ту деревню, где оставил свою любовь. Интересно, выйдет она замуж за калеку, терзал я себя навязчивой мыслью всю дорогу. Пазик на разбитой снарядами грунтовке качало из стороны в сторону.

— Ты куда собрался? — спросил меня водитель.

— В Камышевку. Там моя девушка живёт.

— Никто там уже не живёт, приятель. Немцы, когда уходили, все деревни пожгли. В других ещё были те, кто спасся, а с Камышевки нет живых.

— Врёшь ты всё! — закричал я. — Останови машину.

— Не злись, довезу, сам увидишь.

Оставшийся путь мы провели в гробовом молчании. И вот водитель притормозил на краю села.

— Я тебя здесь подожду, — сказал он.

Деревня выглядела как опалённая головешка. Я подошёл к дому, где жила Татьяна. От него осталось лишь несколько обгоревших стен. Не понимая, за что со мной всё это случилось, я упал на колени и начал выть как зверь, загребая пепел руками. Не знаю, сколько времени прошло. Вывела меня из забытья чья-то рука, упавшая на плечо. Это был водитель.

— Прости, дружище. Давай я тебя отвезу на вокзал. Езжай домой.

В тот день сообщили, что война закончилась. Вокруг все радовались, плакали и смеялись. А я как будто умер ещё раз, с каждым моментом теряя дорогих моему сердцу людей. Во мне что-то отмирало, совсем по чуть-чуть, но в конце концов образовался ком чего-то мёртвого в груди, которое ныло сильнее ноги.

Поезд медленно качало из стороны в сторону, и я, видимо, задремал. Открыв глаза, увидел, что напротив меня сидит она и смотрит в окно. Я боялся моргнуть, чтобы не спугнуть видение. Потом она повернулась ко мне и нежным голосом произнесла:

— Ты не волнуйся, я бы за тебя за любого пошла.

Её зелёные глаза наполнились слезами, и она опустила голову. Капли беззвучно падали на колени, где она держала в зажатых ладонях мятый клочок бумаги. Там было написано по-немецки: «Я тебя люблю». Я сунул его ей в ладошку на прощание, когда отправлялся на задание. Поезд резко притормозил на станции, и её силуэт рассыпался прахом, лишь смятый клочок бумаги упал мне под ноги.

И вот я докостылял до дома, дверь была распахнута, я вошёл, но матери дома не было. На столе лежали мои письма и жёлтый листок, где было написано, что я погиб. Дверь заскрипела, и я обернулся. Мама уронила бидон с молоком, и он с железным грохотом покатился по полу, лужа молока растеклась ей под ноги.

— Живой! — кинулась она ко мне.

Я уронил трость и крепко её обнял.

— Конечно, живой, я же обещал, — глотая слёзы, произнёс я. Какая она стала седая!

— Я знала, сынок, что ты вернёшься.

Жизнь покатилась своим чередом, боль от потерь стала глуше, как будто бы вросла внутрь, и ныла занозой в непогоду. Лишь только любимые лица оставались в памяти ярким пятном. И в грозу я больше не мог спать, казалось, будто не гром гремит, а война снова началась…

---

Вкладка «Литературный автограф» (16+)

Редактор: Красилова Е.В.
Художественный редактор и иллюстратор: Котова М.Б.
Корректор: Манаенкова Е.С.
E-MAIL: GAZETA1N@YANDEX.RU.
По вопросам размещения ваших материалов: тел.: 285-972, GAZETA1N@YANDEX.RU

---