Сознательно или подспудно опираясь на все знакомые нам со школы «Легенды и мифы Древней Греции» (6+) Куна, он создаёт свою легенду.

Свобода выбора, право быть собой и цена каждого нашего поступка. Любовь не всегда порождает любовь, но зло всегда порождает себе подобное. Именно об этом необыкновенно чарующий рассказ Александра Крамера. Жанр повествования можно было бы определить как мифический реализм. И Крамер, сознательно или подспудно опираясь на все знакомые нам со школы «Легенды и мифы Древней Греции» (6+) Куна, создаёт свою легенду. И она стоит на твёрдой почве такой узнаваемой каждому реальности. Социальная драма и романтическая история, немного приправленные мистикой, позволяют нам по-другому взглянуть на наши поступки.

Александр Крамер

Родился в Харькове. Окончил Харьковский политехнический институт. Участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Будучи инженером, много ездил по бывшему Советскому Союзу, увидел множество городов, познакомился с множеством разных людей, что сейчас, сам о себе говорит автор, помогает ему писать. В 1998 году переехал с семьёй в Германию. Публикуется в периодических изданиях России, Канады, Германии, США. Является постоянным автором «ПН».

---

Чарну

1

Они пришли сюда в давние-давние времена. Но до сих пор люди в долине иногда зовут их «вирлину», что значит «пришлые». Сами себя они называют «чарну», что значит «изгнанники». Чарну поклоняются каким-то невиданным птицам, которые будто бы поют в новолуние в лунных горах и к скалам, где высечено в базальте изображение священных птиц, никого из чужих не пускают, сторожат неусыпно — и ночью, и днём.

Осенью, когда погреба наполняются доверху плодами нового урожая, внезапно, в каких-то несколько дней, у чарну за спиной вырастают крылья, чудесные крылья — всех цветов радуги, размером чуть меньше гусиных. Тогда надевают чарну одежды из грубой кожи, с прорезями для крыльев, оставляют свои жилища, где им, крылатым, становится тесно, и собираются все на окраине в двух огромных домах, ничем не заставленных, — только стены, да крыша, да пол земляной, устланный толстым слоем свежей соломы и душистыми травами.

В это время водят Чарну медленные, бесконечные хороводы и поют тягучие песни на языке полузабытом и странном, и почти не едят и не пьют. А те, кому время приспело, выбирают себе в эту пору женихов и невест — по цвету их крыл: жёлтые — к жёлтым, красные — к красным, синие — к синим…

Но чуть только начнутся первые утренники, крылья тотчас отпадают. Их собирают и сносят в огромную кучу в центре селения, и крылья долго лежат под бледным осенним солнцем, как опавшие листья невиданных, чудесных деревьев, и ветер играет блестящими разноцветными перьями. Потом, в первую ночь полнолуния, торжественная процессия переносит их к скалам, и там, на огромном костре, крылья сжигают в чашеобразном каменном жертвеннике перед изображениями тотемов — ни пёрышка не должно остаться! И стоят чарну молча вокруг огня, взявшись за руки крепко, и смотрят, как бушует высокое пламя и сгорают дотла их необыкновенные крылья.

После этого шумно празднуют свадьбы, дерутся до крови на длинных гладких жердях, прыгают через огонь и ждут наступления лета, когда новые чарну придут в этот сумрачный, жёсткий, чужой и неправильный мир.

Летом, в самое знойное время, когда солнце стоит бесконечно в зените, рождаются новые чарну, пригожие, как и все дети. А на седьмой от рождения день вырастает у новорождённых в первый раз их странное оперение — крошечное, покрытое белым блестящим пухом — беспомощное и смешное. Наверное, крылышки причиняют боль малышам, потому что они в эти дни больше плачут, спят очень плохо и, как и взрослые, почти не едят и не пьют. Но длится это недолго. Через несколько дней крылышки отпадают и теперь уже не появятся до 13 лет, когда осенью вырастут снова, уже разноцветные, и будут с этого времени вырастать каждый год, как у всех, до последнего часа.

Бывает, однако немыслимо редко, рождается по непонятной причине младенец обычный, без крыльев. Тогда самый старый старик запрягает белого мула, лунною ночью спускается вниз, в долину, и там на рассвете оставляет младенца на рыночной площади. И сохрани и спаси матери бедной хоть слезу одну обронить, сохрани и спаси!

2

Отвратителен в своём безразличии лик провидения. Непонятно творимое им под луной и под солнцем! Насылает оно мор и голод на невинных и сирых; душит походя непорочных младенцев ещё в колыбели; напускает внезапную порчу на верных и праведных… Убеждают тогда нас, что это всё верно и дόлжно; распинаются витиевато, говорят, за грехи наши… Что ж карают безгрешных, а заклятые грешники насмешки над небесным взысканием строят? Ад? Геенна? Да есть ли на самом-то деле?! Не страшней ли геенны лютая кара земная?!

Злая судьба у бескрылых младенцев. Горькая доля. Разлучённые с домом жестоким древним законом, никогда не увидят они матерей и отцов их родивших. Но скорее всего подберут их добрые люди, вырастят в ласке, любви, тепле и покое. Станут они дальше жить и, может быть, счастливы будут.

Злая судьба у бескрылых младенцев, но бывает и злее, беспощаднее… Такое случается реже, чем заморозки в июле. Рождается вдруг младенец, всегда только девочка, с крылышками, покрытыми угольно-черным пухом. Это значит, что и взрослые крылья её будут угольно-черного цвета. Чарну считают чернокрылых младенцев предвестием страшной беды.
Вой стоит тогда жуткий в домах. Все бросают дела свои и три дня и три ночи проводят у скал, на коленях вымаливая пощаду у высеченных в базальте священных пернатых. Только мать и отец чернокрылой остаются в селении. Теперь до конца своих дней будут они отщепенцами, и детей у них больше не будет: закон запрещает.

Сколько помнят старейшие, никаких ужасных событий: ни мора, ни голода, ни другой какой-либо напасти, — после этого никогда не случалось. Но жестокое суеверие предков требует, чтобы чернокрылую дочь отобрали у матери, прочь убрали из мира живущих свободно, чтобы жила она парией до конца своей жизни, в окружении только себе подобных. И никто из живущих чарну общаться с нею не смеет под страхом лютой неминуемой смерти.

3

Если споро идти из долины по главной дороге, ведущей к горам, до самой развилки, а потом от развилки по правой тропе всё в горы и в горы, то уже через пару часов можно выйти к опушке «мёртвой рощи». Почти все деревья от странной болезни в роще этой повысохли, кусты поредели, трава растёт низкая, жидкая; птицы здесь не гнездятся, зверьё не водится, и люди появляются разве что в кои-то веки. Проклятое место, где даже пахнет бедой.

Тут, возле самой рощи, стоят три ветхих, убогих жилища. В них обретаются те, с кого слепой рок взыскал за чужие грехи, дав им чёрные крылья, — чарна чарну — изгои изгоев — изгнанники изгнанных. Как выживают они, что едят и что пьют — до того никому из чарну нет дела, если б все и повымерли — так даже и рады бы были.

Вот уже 23 года, как ни одна чернокрылая на свет не рождалась, и жили теперь в лачугах всего три изгнанницы: Окипета — старуха, совсем уже древняя, полуслепая, скрюченная напастями и годами; Келайно — рябая косоглазая баба, чей возраст определить не взялся б никто на свете; и Аэлла — красавица, высокая, стройная, медноволосая, с угрюмым и тяжким взглядом светлозелёных глаз. Чернокрылые чарну жили, во всём помогая друг другу, но вечно враждуя при этом, норовя, при первом же случае, затеять жестокую свару. Развлечение это было такое, порождённое одиночеством и несчастьем.

Жили изгнанницы бедно, почти нищенствовали. Был у них за домами, ближе к роще, огородишко жалкий, но почти ничего не росло на проклятой земле. Немного еды удавалось после долгих хождений добыть в мёртвом лесу. Ещё имелось несколько коз. Из козьей шерсти сучили женщины нити и вязали из них прекрасные кружева, изящные платья, платки и всякие тёплые вещи, а потом продавали в долине, на рынке, где только и можно было париям появляться. Но и в долине их сторонились: боялись и презирали. Отчего? Да кто же поймёт! Просто так было спокойней: мало ли что. Недаром же чарну боятся их как прокажённых. А без огня не бывает дыма, всем ведомо.

Впрочем, терпели, потому как вещи и кружева приносили необыкновенные — глаз не оторвать, но при этом трусливый и подлый народец всегда норовил забрать у несчастных работу их за бесценок и спровадить вон поскорее, а то и наддать, чтоб место своё разумели.

4

Мролик множество лет в местах этих не был. Девятилетним мальчишкой из дома сбежал, шатался, не зная пристанища, по горам и морям, городам и весям, пока не осточертела странная жизнь — невообразимо! Вернулся. Мать в живых не застал; отец погрузнел, обрюзг, на ходу задыхался и Мролика встретил не слишком-то радостно, поначалу с тупым упрямством и признавать не желал. Насилу поверив, что это сын и взаправду, спросил равнодушно:

— Надолго?

— Не знаю, — ответил блудный Мролик, усмехнувшись беспечно.

5

С раннего утра бродил Мролик по субботнему торжищу в смутной надежде встретить кого из прежних знакомых, но так и не встретил, а может, не узнал просто. Устав от бесцельных шатаний, зашёл ближе к полудню в харчевню, купил кружку мадеры и большой кусок тёмно-коричневого, пряно пахнущего медовика, уселся прямо на улице за большой деревянный стол и неспешно стал лакомиться, наслаждаясь прекрасной погодой и разглядывая народ.

Прямо напротив, примостив на самом краю прилавка два пуховых платка — летом, вот дура! — стояла красивая девка в узком, прямом совершенно, уродливом платье из конопляного полотна, будто сколько материи было, так и пошили, но даже это уродство не скрывало, что фигура у неё — потрясающая. Вот только насупленная какая-то, будто не на рынок пришла, а на кладбище.

За этими наблюдениями начало разговора он пропустил, ухватил только самый кончик, когда торговка луком, дородная молодуха, стоявшая рядом с угрюмой красоткой, уже на девку орала:

— Шесть, чего захотела, шесть — дооорого, дура. За три заберу. И катись, штоб здесь не видали, — торговка аккуратно, по-хозяйски, стала складывать платок, но не успела закончить, потому что… Он сам даже не понял, отчего так мгновенно и резко взорвался:

— Эй, хозяйка, почём лук торгуешь? — как был, с кружкой в руке, Мролик стремительно двинулся к луковой куче.

— По два отдаю, — оторвалась та от платка.

— Не-е, по два не пойдёт. За один забираю, — и Мролик, поставив кружку, деловито стал горстями накладывать лук на весы.

— Что значит, ты забираешь?! Что значит… — торговка отшвырнула платок, оббежала прилавок и стала всей грудью (благо, было чем) надвигаться на Мролика. Это выглядело довольно забавно, потому что Мролик был на голову выше и задохликом тоже не выглядел.

— Так ты ж только сама так платок купила. Ну я и подумал, что у вас тут порядки такие. Чего рот разинула? — Мролик отпил из кружки и, как ни в чём ни бывало, с улыбочкой потянулся через весы за гирькой.

Тут торговка заголосила так, что окрестная публика дела свои побросала и стала поближе к дармовому балагану подтягиваться.

— Ты што, малый, совсем ошалел, какие-такие порядки, то ж чарнушка, тебе повылазило што ли?

— Так-то мне без разницы, чарнушка она, белушка, ты назначаешь цену вместо хозяйки, ну и я за тебя её определяю. Нешто не по справедливости?

Ответить Мролику озлобленная торговка не успела. Пожилая цыганка (табор уже несколько дней как стоял в предгорье) в нарядном тёмно-сиреневом платье, звеня богатым монистом, решительно протиснулась с двумя рослыми цыганчатами сквозь толпу, подняла злополучный платок на вытянутых руках и стала придирчиво осматривать вязку:

— Ты что, красавица, за платок свой просишь?

— Ты ещё, холера цыганская, откуда такая взялась! — Торговка развернулась к цыганке и уже не орала, а просто визжала от злобы.

— Так оттуда же, откуда и ты, — усмехнулась цыганка дерзко.

Вокруг засмеялись. Лицо молодухи уже густо цвело пурпурными и белыми пятнами, рот перекривило, правый глаз дёргался; она попыталась схватить цыганку за руки, но та решительно повернулась спиной, а один из подростков ловко вклинился между ними.

— Так за сколько? — цыганка могла больше не отвлекаться на визжащую стерву, потому что второй подросток мгновенно встал рядом с первым, загородив её полностью.

— Шесть у этой просила, — зло и тихо, так, что только цыганка, наверно, и услыхала, — ответила девушка; её била крупная дрожь, лицо сделалось пепельно-серым, слёзы на глазах навернулись, и горел в глазах неистовый, беспощадный огонь; казалось, ещё немного — и кинется на толпу, и будет зубами рвать её, как зверь дикий.

— Я за шесть заберу. Отличная вещь, шатрами клянусь, и цены своей стоит. Эй, красавица, ты что так распереживалась, лица на тебе нет, и глаза мокрые… Успокойся, плакать не надо! Возьми 12 за оба. — цыганка передала платки цыганёнку и стала отсчитывать деньги.

Продолжение читайте в следующем номере.