Посылка (победитель премии имени Левитова в номинации «Проза»)

Дождь лил девятые сутки. Григорий совершенно чётко это знал. Потому как полило 28 октября. Когда убило Павла. Пашку. Они бежали рядом, как бегали с самого Ораниенбаумского пятачка. Орали для смелости, тыча стволами винтовок в сторону отплёвывающихся свинцом немцев, а потом за спиной ухнуло, и Григорий упал. Когда чуточку утихло в ушах, он тряхнул башкой, поправил каску и крикнул:

— Паша? Пал Егорыч?!

Пашка лежал на боку, согнув коленки и сцепив на животе руки, и из-под них расползалось грязное чёрное пятно. Прямо по выгоревшей за лето гимнастёрке, по измазанным глиной галифе, по пыльной траве.

Вместе с Галочкой они дотащили причитавшего Пашку до окопа. Там он и кончился. Лежал на седом суглинке, подпирая васильковыми глазами сереющее небо, и молчал. Небо в ответ на его укоризненный взгляд нахмурилось ещё больше, матюгнулось громом и прохудилось. Будто тоже пробило ему брюхо осколком.

И с тех пор лило без продыху. Восемь дней. Девятый. Григорий считал. Не для интересу, нет. Просто в ноябре дочке исполнится три. Аккурат на годовщину революции. Послезавтра. Три года, как родилась. Три, как он её не видел. Почти три с половиной, если уж по совести считать. Он ушёл, когда Ленка ещё была на сносях.

Наступление остановилось. В самом прямом смысле захлебнулось. В жирной украинской грязи тонуло всё, кроме пехоты. Пушки выносили на руках. Потому что машины, надрываясь и коптя солярочным дымом дождевую завесу, зарывались по фонари. И тогда приходилось выносить и их. Упиралась пехота в склизь, оставляя сапоги в жидкой каше метровой глубины, срывая грыжи, вытаскивала из болота драгоценные «полуторки» и с завистью поглядывая на прячущихся под берёзами лошадей. Четырёхногие тоже в такой грязи не могли сделать то, на что способны были скользящие на двух ногах. Но день на пятый этого дождя сдалась и пехота. Осела в отвоёванных окопах.

Земля перестала принимать воду. Окопы запрудило сперва по щиколотку. Солдаты мостились на ящиках с трафаретными надписями на чужом языке. По очереди. Чтоб поспать, укрывшись плащ-палаткой и приклонившись к скользкому скату окопа. Потом вода поднялась до колена. Ящики уже не спасали, но деться из окопа было некуда. С той стороны стреляли по каждой тени.

Когда вода перебралась выше колен, стали выбирать на ночь дежурных. По два часа. Не для охранения от неприятеля — какой дурак в такую погоду воевать побежит? От воды береглись. Потому что в первую ночь двое утопло. Просто уснули и бултыхнулись на дно окопа. Третьего Григорий спас. Вскинулся на громкий бульк, ухватил на ощупь за ремень и вытянул. С того раза начали назначать часовых, через каждые десять метров. И то после калмык Дакугинов захлебнулся. Проспал сторож его бульк, царствие небесное. Или чего там у калмыков?

— Гриня, — сипло позвал кто-то из темноты. — Турянчик, отсыпь махорочки? На одну цигарку. Я знаю, у тебя есть.

— Прикрой.

Над головой натянулся брезент плащ-палатки. Григорий полез за кисетом, но для порядка всё-таки буркнул:

— Свою когда беречь научишься? Чай, не зелень, Трофим Силыч, который год уж воюешь.

— Третий, Гриш. Третий. И хтой-то хучь знает, сколь ещё придётся, а? Ты что там себе думаешь, а, Гринь?

Григорий промолчал. Он воевал с августа сорок первого. Шагом, бегом, на брюхе. Иногда вот так сидя. Вроде вместе с полком, но, пожалуй, в десять крат намотано больше — путь связиста надо мерить не по линиям на карте, а по длине проводов. Да и то ошибёшься — иной раз уцепится война за чёрт пойми почему полюбившийся ей кусок земли, завязнут в окопах и наши, и ихние на долгие недели, и по десять раз на дню ползёшь вдоль того провода, ищешь, где его снарядом накрыло или осколками посекло. Два раза и в самого Григория Турянчика прилетало, но не так, чтоб вовсе отползаться.

— Кажись, яснеет, — снова раздался рядом хриплый шёпот.

Григорий тряхнул головой, отгоняя сонные воспоминания, выглянул из-под капюшона. Над чернеющей кромкой леса вроде и правда выглянуло в прореху небо. Да и дождь чуть поутих. Трофим крякнул, сплюнул — видно, не сиделось ему в тишине.

— Гриш, семья-то есть?

Ответа не получил, снова сплюнул. Мало тебе мокроты, подумалось Григорию.

— Я просто гляжу, не пишут тебе. Да и ты… Вот и подумал: вдруг ты тоже детдомовский, как я.

— Не детдомовский. Просто некому писать. Мать с отцом от тифа умерли. А жена…

— Чего жена-то? Ты чего, женатый?

Григорий снова замолчал, начал сворачивать ещё одну самокрутку. Трофим с готовностью занырнул под полу, вытащил из-за голенища сложенную «Звезду», оторвал клочок, подставил под кисет. Опять закурили.

— Вроде женатый…

— Это как это — вроде?

Турянчик несколько раз глубоко затянулся, скосил глаза на оживающий от затяжек огонёк.

— Приставучий ты, Жилин. Как репей.

— А чего ж пнями-то сидеть, — не обиделся Трофим. — За разговором и ночь короче, и дождь не такой мокрый.

— В Ленинграде они остались. Вроде эвакуировали. А куда — не знаю. И они не знают, где я.

— Они?

— Жена с дочкой. Родилась, когда я уже воевал. Последнее письмо как раз было про то, что отцом я стал. Три с половиной килограмма.
Уроненный окурок с коротким шипом пропал в темноте окопа.

— На моё письмо уже никто не ответил. Потом номер почты полевой поменялся. Я написал — опять молчок.

Дождь совсем перешёл на моросящий шёпот. Стало тихо, будто и не война кругом. В рощице, где стояла гаубичная батарея, ухнула какая-то ночная птица — и снова всё затихло. Ненадолго.

— Гриш? Не уснул?

Григорий вздохнул.

— Уснёшь тут с тобой.

— Я чего думаю. Ты только не осерчай. Ладно?

— Да говори, чего уж. Всё одно — не отвяжешься.

— Я чего думаю-то, — повторила темнота голосом Жилина. — Ведь они, небось, померли, Гриш…

— Кто? — выдавил из себя Турянчик, понимая, к чему клонит приятель. Он и сам по сто раз на дню гнал от себя эту мысль, не давая ей окрепнуть, укорениться, но и не умея вовсе об этом не думать.

— Твои. Жена. С дочкой. В Ленинграде много народу померло. А то вот был случай у Вакальчука из второго взвода — эшелон с эвакуированными разбомбили фрицы. Три года-то…

Григорий медленно протянул на голос руку, нащупал узел под капюшоном чужой плащ-палатки и рванул на себя.

— Живы они! Слышишь! — прошипел он прямо в испуганно округлившиеся глаза Трофима. — Живы! И замолкни об этом! Понял?

Жилин так быстро закивал, что капюшон сполз с его круглой головы. Турянчик разжал руку, поправил Трофиму плащ и снова уселся на мокрый ящик. Так и просидели молча до рассветной серости.

А к утру небо вовсе прояснилось, солнце высунуло из-за убегающих за горизонт туч свой рыжий нос, огляделось и принялось выгонять туман из сукна шинелей, из прелой травы. Над залитым дном окопа, будто по реке, поползла дрожащая дымка. Казалось, сама бурая земля с облегчением задышала. Тяжёлый пар нехотя перелез через скользкий бруствер, покатился по полю к окопам, в которых вроде ещё сидел немец, оседая инеем на обрывках колючей проволоки и пугаясь время от времени глухого кашля воронья.

Григорий вместе с Трофимом по очереди в четыре руки отжали шинели, гимнастёрки, галифе — всё, вещь за вещью, вплоть до кальсон и портянок.
— Теперь главное, чтоб в ночь не подморозило. Давай посудину-то, — одевшись, протянул руку Григорий. — Пойду поищу кухню.

И, подхватив два котелка, побрёл, пригнувшись, расталкивая сапогами всё ещё стоящую на дне траншеи воду. Из-за очередного поворота навстречу выскочил старлей Тимощук, покачал головой, увидев котелки:

— Раньше вечера горячего не жди, Гришань. Топить нечем. Послал ребят до рощи, к батарее, может, там чего сухого найдут. Погодь, пошли со мной. Капитан велел ревизию провести, что разбомбили, что уцелело. Похоже, нам тут обживаться придётся.

— Так там же немец? — Турянчик махнул котелком в сторону второй линии окопов.

— Ушёл немец. Ещё на вторую ночь ушёл.

— А стреляли?

— Снайпер ходил. Отходился. Наши теперь там. Пехота уже заселилась, пора и нам.

Весь день, ловя погоду, стучали топоры, визжали пилы, чавкала под лопатами мокрая земля. К вечеру отвели воду, укрепили скаты, накидали на дно настилы из тощих берёзок и даже поправили пару засыпанных блиндажей. И вовремя — ночью повалил снег. Поначалу осторожная, робкая пороша топила первые снежинки в чёрной грязи, а к утру посыпало сплошной пеленой, укрывая пока ещё чистым пологом рваную землю, затягивающиеся ледяной плёнкой лужи и колеи, плащ-палатки часовых.

Григорий всего этого не видел. Он спал в блиндаже и впервые за полторы недели в тепле, под уютно потрескивающую буржуйку, видел он летний Ленинград. Белокожие статуи Летнего сада приветливо ему улыбались и кивали мраморными головами. Раз — и он уже у ступенек родного технологического. А в дверях — Лена. Его Ленка — в платье в чёрный горох, с белыми бантами на концах рыжих косичек. И с покряхтывающим свёртком на руках, перевязанным розовой лентой.

— Ты чего, дурёха, прямо на лекции рожала? — Улыбнулся жене Григорий.

— А ты как будто не знаешь Кочергу? Пропущу лекцию — не допустит к сдаче. На, держи, у меня через пять минут защита.

И Ленка сунула ребёнка мужу. Тот осторожно приподнял уголок одеяльца и вздрогнул — на него смотрело круглое лицо Жилина, усатое, с вытаращенными глазами.

— Ну чего ты, Гринь? Хватит дрыхнуть-то, весь праздник проспишь!

Григорий нахмурился, перевёл взгляд на жену, но та неожиданно толкнула его в плечо и тоже сказала голосом Трофима:

— Вставай, Гриша. Тебе посылка вон, давай открывай.

Решив, что сон ему нравиться перестал, Григорий захлопал ресницами. И снова зажмурился — прямо над ним нависала физиономия Жилина, только теперь уже во всю свою натуральную величину.

— Посылка, говорю, тебе. А ты тут трели носом выводишь, что тот соловей.

— Соловей! — Хохотнул кто-то в углу. — Тут целый кочет кукарекал!

Блиндаж содрогнулся от хохота.

— Какая посылка? — Оттолкнул от себя Трофима Турянчик. — От кого?

— От благодарного народонаселения. Поздравляю с годовщиной Великой Октябрьской революции!

И протянул фанерный коробок. На крышке старательным почерком химическим карандашом было выведено: «Самому храброму бойцу».

На топчан подсел командир батареи:

— Открывай. Ребята единогласно решили, что это тебе.

Такие посылки часто приходили. Люди в тылу, кто-то просто по доброте, а кто-то, потеряв на войне своего персонального защитника, собирали безымянным бойцам нехитрые передачки. Турянчик вытащил штык-нож, поддел фанерку раз, второй — обойные гвоздики с лёгким скрипом вылезли. Внутри, поверх аккуратно сложенных каких-то вещей, лежал конверт, склеенный из тетрадного листа, с той же самой надписью: «Самому храброму бойцу».

Григорий отложил его в сторону, начал изучать содержимое. Вязаные носки — пожалуй, маловаты. Протянул Жилину, тот расплылся в довольной улыбке.

Варежки, да не простые, с отдельно связанным указательным пальцем. Положил рядом с собой, вещь хорошая, нужная. Бумажный платок с вышитыми гладью алыми маками. Кисет с такой же вышивкой. С табаком. Кисет отдал капитану. Тот начал отнекиваться, но Турянчик молча сунул ему под ремень. Отдельно пачка папирос. Положил к варежкам. Сахар! Колотый, в холщовом мешочке! И чай! Чёрный, грузинский! Вокруг одобрительно загудели, захлопали.

— Ну, а теперь давай читай. А я пока чайник поставлю, — скомандовал Трофим.

Григорий повертел в руках голубой конвертик, осторожно надорвал, вытянул листочек, исписанный тем же химическим карандашом, но уже бегло, не так старательно. Откашлялся, оглядел аудиторию. Из блиндажного сумрака на него выжидающе смотрело десятка два глаз. Он склонился к гильзе масляной лампы и, подражая левитановским интонациям, начал:

— Здравствуй, дорогой боец! Привет тебе из далёкого Ташкента. Мы знаем, что ты смело бьёшь врага и гонишь его всё дальше и дальше от родной земли. Знай, что мы здесь, в тылу, изо всех сил стараемся тоже приблизить победу. Верим, что это знание поможет тебе в твоём тяжёлом деле. Ждём тебя с победой. И ещё…

Григорий перевернул листок и замолчал.

— Ну чего там, Гринь? — Заглянул через плечо Трофим — и тоже умолк, захлопал глазами, разинув рот, будто карась, выброшенный на берег.
Капитан вытянул письмо из подрагивающей руки чтеца, дочитал:

— Очень прошу сообщить, не встречал ли ты солдата Григория Турянчика. С глубоким уважением, его жена Елена.

Командир растерянно обернулся на слушателей, потом на Григория. У того по вылезшей за ночь щетине катились слёзы. А Жилин, вот ведь суета неугомонная — Шилин, а не Жилин, схватил конверт, сунул внутрь свой конопатый нос и вытащил маленький снимок, подержал, всматриваясь, и тут же отдал Григорию. Тот наконец вытер лицо, поднёс к глазам карточку. С фотографии ему улыбалась его Ленка, в платье в чёрный горох, с косами и бантами. А на руках у неё сидела и серьёзно таращила глазёнки её уменьшенная копия. С косичками. И бантами.

В Липецке много замечательных прозаиков и поэтов. В рамках «Литературного автографа» мы будем знакомить вас с липецкими писателями и их произведениями. Расскажите, о ком хотели бы узнать, чьи произведения прочитать, мы с удовольствием познакомим вас с этим автором. Пишите: gazeta1n@ya.ru Звоните: 28-59-72.